I.
Вечерело… Большое и когда-то богатое село Зыбино, стоявшее на красивой извилистой речке Зыбь, по случаю праздника было особенно оживленно. Заходящее солнце прощальными лучами уже озаряло землю, но на улицах еще было много народу. Где-то раздавалась ухарская песня, а с противоположного края села неслись звуки гармоники. Около дома одного из зажиточных собравшаяся толпа народа о чем-то оживленно разговаривала. Особенно громко кричал довольно пожилой, высокого роста мужчина; при чем он то и дело размахивал руками и энергично кому-то грозил кулаком. Можно было подумать, что этот спор окончится дракой, которая кончается примирением с четвертью водки, а потом опять дракой и вновь примирением.
«Ребята, — говорит он, — так не правду ли я говорю, что он зазнался, а я еще по-товарищески встретил его в воскресенье: ну, мол, идем выпьем! Так он, братцы мои, что же вы думали? «Нет», — говорит, — «я не пью и тебе не велю!» Ишь, мол, какой князь выискался, учить вздумал. Ты, мол, где это научился такой премудрости? А он так-то смешно: «Я, говорит, это читал в Евангелии, и пить, говорит, в праздник недостойно христианина». Ах ты, говорю, штунда проклятая! Да нешто мы нехристи, что не знаем, что нам делать в праздник? Так, говорит, не хочешь? Повернулся, да и был таков. Что ж мы дураки, что он нас учит! Что мы не жили без него? Правду ли я говорю, братцы?»
«Верно, верно, Егор!» — подхватили присутствующие. А поощряемый Егор еще громче кричал, размахивал руками и ругался.
Это бы продолжалось, быть может, и долго, если бы их внимание не обратилось на телегу, выехавшую с противоположного конца села. Она проехала мимо них. Сидевший в ней старик и правивший лошадью молодой парень поклонились мужикам и, что-то спросив у встретившейся женщины, поехали к концу села и остановились у крайней хаты. Старик слез, подошел к окну и, постучав, спросил: «Здесь живет брат Александр Бобров?» — «Здесь, здесь», — послышалось изнутри, и в дверях показался молодой мужчина. Спешно сбежав с крыльца, он, с просветлевшим лицом, кинулся к приехавшим. «Здравствуйте, дорогие братья!» — приветствовал он их, и блестевшие на глазах слезы показывали, как он был рад, как много счастья принесло ему это посещение.
«Ну, что? — говорил задорно Егор. — Видели наших? Вот вам и раз! Вот поверьте
что это штундовский поп с сыном, я хорошо их знаю. Погодите, они теперь дадут о себе знать, вспомните мои слова, да будет поздно! Словно очнувшиеся, мужики разом все загомонили. Слов разобрать было невозможно. Только голос Егора громче всех и с каким-то озлоблением выкрикивал: «Проучить их надо! Что же мы?» Долго еще раздавался шум. Мало-помалу все разошлись.
Ночь покрыла землю. Постепенно стихала, несшаяся издали, песня. А через час только колотушка сторожа нарушала эту мертвую тишину.
II.
Из хаты Александра Боброва, в щель закрытого ставнями окна, падали на землю полоса света, показывающая, что здесь не спят. Здесь было не до сна. Знакомые уже нам старик и юноша вели оживленный разговор. Если внимательно присмотреться к этим людям, находившимся там, то невольно бросалось в глаза, что в них кроется что-то таинственное, отличающее их от других; как будто бы они были давно уже знакомы все и увидели друг друга не вчера, а уже несколько лет тому назад. На лицах виднелся отпечаток какой-то радости. Каким-то миром веяло от них. Отпечаток этого мира был виден и на лице бледной, истомленной, как видно, долгой болезнью, молодой женщины, хлопотавшей что-то по хозяйству.
«Да, дорогой брат, — говорил Александр, — тяжело тогда было».
Он провел рукою по лбу, как будто бы то тяжелое время снова переживалось им. Сказал он и задумался.
«Отец мой, живший после смерти матушки три года, помер, и я стал полным хозяином в доме. При его жизни я был примерным хозяином. А потом, почувствовав волю, я стал понемногу сначала просто так себе выпивать. Родители были старообрядцами, и отец мой был трезвый человек. Я не думал, что это доведет меня до пьянства, а просто пил, потому что все пьют. Вы заметили, что у нас в селе, бывшем когда-то богатым — три кабака. Время шло. Случился неурожай, который сильно повредил хозяйству. Но, несмотря на это, я пил больше и больше. Ни слезы, ни просьбы жены не помогали. Я оправдывался тем, что все равно мне не быть богачом, пью я или нет. Так я говорил, а на самом-то деле водка вошла уже в привычку. Осенью у меня украли лошадей, и с горя я еще больше запил. Без лошади крестьянин — не хозяин, и у меня все пошло из рук. Я опускался все ниже и ниже. А потом вымерз хлеб. Я пришел в отчаяние: впереди грозила нищета, и решил идти искать работы на сторону. На одной из станций мне дали место сторожа. Нашлось много товарищей, и я, как прежде, стал пить. Денег детям и жене я не посылал. Да их и не было: 20 рублей, получаемых мной, мне не хватало на водку. Домой идти не было никакого расчета. Что там меня ждало! Больная жена и ходившие по миру дети. Я плакал, когда приходил в сознание, но помочь им не мог. Я гнал мысль о них от себя и опять пил, пил, чтобы забыться, не думать и не слышать о них.
Подходила весна. За пьянство меня рассчитали. Я кое-где работал, но заработанных денег мне едва хватало на водку. Мало-помалу я окончательно пал. Все, что было святого в моей душе — вера в Бога, долг по отношению к семье — все было забыто, все затоплено, залито вином.
Я, как сейчас, вижу все это. Был тихий, теплый вечер. Прошла уже Пасха. Я бессильно шел по улице. Вдруг, до моего слуха донеслось пение, я, как раз, проходил мимо того дома. Окно было открыто. Я замедлил шаги и заглянул в комнату. Пело несколько голосов; я ясно видел, что там были мужчины и женщины. На свадьбу, похороны или крестины это не было похоже. Заинтересовавшись, я дошел до конца улицы и вернулся, чтобы пройти снова. Как раз в это время туда зашли женщина и старик. Я пошел за ними. Робко отворив калитку, я поднялся на крыльцо и вошел в сени. Двери в комнату были открыты. Я встал к стене в сенях у самых дверей. Кто-то говорил, я прислушался.
«Он был на пути к небу, но пришел дьявол и похитил семя добра, а вместо него посеял злые плевелы — склонность к пороку».
Он говорил внятно, и слова как будто бы отпечатывались в душе. Словно про меня, подумал я. И что-то знакомое, но давно забытое поднялось в моей душе. Следующих слов я не слышал.
«Стойте, держитесь веры, не давайте места в сердце горьким плевелам!»
Он кончил. Я стоял, как во сне. В ту же минуту кто-то начал петь. Постепенно, как бы набираясь силы, звуки росли. Прекрасные, дивные слова псалма неслись по комнате. Что-то мощное, захватывающее душу было в них. «Только в Боге успокоится душа моя, у Него спасение мое!» — пели они.
И вся моя жизнь, все прошлое, словно освященное изнутри, встало предо мной. Я почувствовал, что я далеко ушел от Бога; и желание чего-то лучшего, горечь о прошедших днях, навсегда потерянных днях, наполнили мою душу. Я переступил порог. Они кончили и все встали на колени. Я тоже встал, но я не мог молиться: я рыдал, как ребенок. Не знаю, долго ли я стоял так, ничего не видя и не слыша, словно в забытьи. Я очнулся, когда стоявший передо мной человек дотронулся рукой до моей головы. Комната была пуста. «Вы что, дорогой мой?» — обратился он ко мне. Я ему все сказал. Он дал мне Евангелие и, помолившись за меня, проводил до калитки. С этого времени я стал другим. И все стало другим по отношению ко мне. Каково было удивление моих товарищей, когда я не пошел с ними в трактир. Я, с помощью Господа, принялся за работу. Через три месяца, скопив денег, конечно, братья много мне помогли, я поехал домой. Много сил стоило мне поправить совсем упавшее хозяйство. Посеял хлеб. Господь благословил меня. И вот теперь, по Его великой милости, я живу вот уже другой год здесь и ни в чем не чувствую недостатка.
«Да!» — сказал старик, «дивны дела Господа. Поблагодарим же Его». Они все опустились на колени. Среди ночного безмолвия неслась горячая благодарность к Престолу Творца, так премудро устроившему все.
III.
После этого события прошло две недели. Слух, что к штунде приезжал свой «поп», скоро облетел село. А вскоре стало известно, что Павел и жена его Марфа Стрижовы тоже штундисты. Этот слух подтвердился, когда на общественном сходе было выставлено ведро водки и приглашенный выпить Павел отказался, заявив, что пить больше никогда не станет.
«Да что ты, аль вправду перешел в штундисты? Полно, друг, опомнись!» — говорил Павлу подвыпивший сват. К ним подошел еще один, и они всячески старались уговорить его выпить.
«Нет», — сказал Павел, «вы опомнитесь! Это вы пьете слезы своей семьи, а я теперь уже не тот. Я не перешел в штундисты, как вы говорите, а уверовал в Евангелие».
«А! так, ты еще говорить!» — раздалось сзади их… И здоровая рука уже знакомого нам Егора опустилась на голову Павла. Все как будто бы этого и ждали. Все бросились на Павла.
Произошло что-то такое, что невозможно было описать. А когда уже убитого Павла унесли домой, разъяренный Егор долго еще кричал: «Что, не говорил я вам, вот теперь и поздно! Пришла беда, отворяй ворота! Вы что думаете? Теперь дочь Марфы и парень также считай, что штундисты. Всех, всех смету!» — кричал он, грозя кулаком в сторону, куда унесли Павла. «Святоши проклятые!»
«Над селом словно туча нависла. Говорили, что у Александра в воскресенье сходятся Павел с семьей и молятся по-своему».
Кончился август. В селе Зыбино кончили уборку хлеба. Молотьба кончилась. Настала осень, потемнело небо и дождем заплакали тучи по ушедшей весне. Ночи стали долги и темны. В одну из таких ночей, когда ветер яростно рвал и далеко нес по улице сдёрнутую с крыш солому, две фигуры, осторожно идя улицей, направились к концу села. Всё спало. Через несколько времени там, где стоял дом Александра Боброва, поднялся столб дыма, и в ту же минуту разбуженные криком соседи в испуге выбежали из домов. В темноте ночи, бросая снопы искр в стороны, словно огромный костер, пылал дом Александра Боброва. Взять что-нибудь не было никакой возможности: всё было объято огнём. А в стороне бледный, растерянный, смотря на это море огня, взявшего у него всё, стоял сам Александр.
«За что, за что?» — шептал он, и крупные слёзы одна за другой медленно текли по его лицу.
В. М.
Журнал "Друг Молодежи", № 5, Май 1914 год
from Проповеди МСЦ ЕХБ в текстовом формате https://ift.tt/VgntCPX
via IFTTT